Книга Памяти Республики Коми т. 5 стр. 863



ЯСНЫЙ СЛЕД НА ГЛУБОКОМ СНЕГУ

Сын коми крестьянина с. Большелуг, бывшего Сторожевского, ныне Корткеросского района Алексей Иванович Мишарин в годы Великой Отечественной войны был ведущим хирургом в военных госпиталях. После демобилизации в 1946 г. возглавил хирургическое отделение Республиканской больницы. Он является основоположником хирургической службы в республике. Правительство высоко оценило А. И. Мишарина, присвоив ему звание Героя Социалистического Труда, наградив орденами Ленина, Красной Звезды, "Знак Почета", медалями. Он удостоен званий заслуженного врача РСФСР и Коми АССР.

Очутившись недавно в больничном городке, я стала свидетельницей, как две молодые девушки остановились перед гранитной доской на фасаде старого больничного корпуса. Одна из них прочла выгравированные на ней слова: "Здесь работал с 1939 по 1967 г. хирург Алексей Иванович Мишарин, Герой Социалистического Труда, заслуженный врач РСФСР и Коми АССР". Другая спросила ее нетерпеливо: "А за что он героем стал?" - "Наверно, работал хорошо", - донеслось от удаляющихся девушек. К сожалению, к этому добавить мне было ровным счетом нечего.

Кто-то точно заметил, что прожитый день - уже достояние истории. С событиями тридцатилетней - сорокалетней давности нас, зачастую разделяет, если не пропасть, то гранитная дверь: тяжелая и тугая. Чаще всего, чтобы заглянуть за нее, мы довольствуемся щелочкой. На этот раз я пыталась приоткрыть ее чуть-чуть пошире.

Мысленно поднимаясь по широкой лестнице, ведущей на второй этаж серой трехэтажки с барельефом врача рядом с входом. С этого здания в 1938 году начиналась Республиканская больница. На одной из дверей когда-то висела дощечка - "Отделение общей хирургии". Все, как и во всех больницах мира: коридоры, палаты, окна. Страдание, ожидание, надежда. Воздух, пропахший эфиром и карболкой, запахами ухода и возвращения, потери и обретения. Холодный, нейтрально-белый цвет, застилающий все другие краски и оттенки. Непохожи здесь только люди, их лица.

Говорят, хирург Алексей Иванович Мишарин плохо помнил лица своих пациентов. И не мудрено: через его руки их прошло несколько тысяч. А боль, страдание, и вправду, чаще всего бывают безликими. Но можно лишь догадываться, какими переливами красок расцветает радость от вновь обретенной жизни.

Невестка Алексея Ивановича - Тамара Александровна, каждую весну с метелкой и граблями приходит на городское кладбище. Возле могил свекра и свекрови выравнивает землю, сметает прошлогодний сор и листву. И каждый раз, за прошедшие двадцать лет, за ограду при ней кто-нибудь да заходил. Незнакомые ей люди кланялись Алексею Ивановичу и, постояв немного, уходили. Даже сейчас, в январскую стужу, чье-то благородное сердце протоптало тропинку к ней, оставив на снегу глубокий и ясный след.

Ладные, осанистые, неприступно-крепкие с виду дома разбежались по большелугским улицам. Под стать домам и здешний люд: степенный, немногословный, рассудительный. Алексей Иванович Мишарин был родом из этого вишерского, или, как здесь говорят, висервожского села и складом характера походил на своих земляков. Из него мог бы выйти знатный земледелец и толковый домохозяин. А он стал горожанином, доктором. В Большелуге так никто и не смог вывести на тот след, который в конце концов привел Мишарина на тропу врача. Единственным, на кого ссылались здешние старожилы, был Тювэ, грамотей, обосновавшийся в давние времена на вишерских берегах и заразивший жаждой знаний местный народ. Я уже не надеялась услышать других свидетельств, как в Сыктывкаре врач Елена Ивановна Анфилатова вспомнила привычку хирурга поглаживать живот. Так удалось нащупать этот самый след.

В детстве с Алешей случился приступ аппендицита. Отец запряг лошадь в телегу и с корчащимся от боли сыном тронулся в неблизкий путь до Усть-Сысольска. Прибыв в город, сдал его в красно-белую кирпичную больницу в самом центре уездной столицы. Но осмотревшие мальчишку врачи развели руками - помощь при аппендиците оказывать они не умели. И оставили Алешу с болью один на один. А он изо всех своих ослабевших сил вглядывался в двери и ждал чуда, которое бы умиротворило, успокоило раздираемое на части нутро. Но так его и не дождался. Перебороли болезнь крестьянская закваска да молодость.

Рана зарубцевалась. Но нет - нет да и напоминала о себе. Хирург принимался массировать живот, но тут же вспомнив об очередном тяжелобольном, убегал восвояси.

Еще об одной причине, повлиявшей на выбор Алексея Мишарина, рассказал его сын, Евгений Алексеевич. Она тоже с привкусом боли, горечи. Мишариных было восемь братьев, Алексей - самый младший. Но послереволюционное лихолетье так раскурочило их семью, что из восьмерых выжил лишь самый меньшой. Остальные - кто погиб в войну, двоих зарезали "зэки", еще кто в безвестность канули. Алексею предстояло прожить за них за всех. Но неясным мечтам мальчишки так и не суждено было сбыться, если бы не помощь известного во всем крае однофамильца и родственника - Ефима Михайловича Мишарина. Он руководил работой продовольственных органов, а затем возглавлял Коми облисполком. В очередной приезд на родину Ефим Михайлович забрал малолетнего родича с собой, отвез его в Великий Устюг и определил на рабфак. В 1922 году Алексей был уже в Москве. Выдержал экзамены в МГУ и стал учиться на врача.

Через шесть лет Мишарин блестяще закончил медицинский факультет главного вуза страны. Предложения остаться в белокаменной отмел, как несерьезные, пустые. Засунув поглубже в фанерный чемодан свой диплом ("посмотрит дядя Ефим - обрадуется, ни у кого на Вишере такого еще нет") тронулся в обратный путь.

По воспоминаниям старейшего врача, одного из первых, если не самой первой коми женщины-хирурга, девяностопятилетней Анны Михайловны Волковой, медицина в двадцатые годы переживала невидимый энтузиазм. Профессорские сыны и дочери, из обеих столиц, считали своим долгом поехать в самые захолустные, труднодоступные районы страны. В двадцатые-тридцатые годы Анна Михайловна врачевала в Ижме и здесь встречалась с докторами, которые носили гремевшие на всю Россию фамилии. Одна из них доводилась даже внучкой великому Герцену.

Алексей Иванович следовал не моде и благородным порывам, а скорее, старому и проверенному - "где родился, там и пригодился". Достался ему Усть-Куломский район, такой же необъятный и захолустный, как и все другие районы Коми края.

В вычегодских селах свирепствовали эпидемии. Под началом Мишарина врачи, сестры, санитарки возводили бараки-лазареты. Проводили дезинфекцию домов и помещений, зачастую насильно приводили людей на прививки. Для острастки ослушников Мишарин таскал с собой длинный наган. С ним же стерег входы и выходы в бараки для сыпно-тифозных. Свободный доступ туда имели лишь два человека - он сам и его жена, тоже врач, Александра Ефимовна.

Годы, проведенные в Усть-Куломе, прибавили навыки, помножили опыт. А за знаниями он вновь поехал в Москву. В знаменитой Боткинской больнице закончил ординатуру. Многоголосый хор приглашений в столичные клиники и больницы его с панталыку не сбил. Алексей Иванович возвратился на родину. Пришел в больничный городок в Сыктывкаре, встал за операционный стол. А вскоре началась война.

Говорят, молчание - золото. Коли так, то этой драгоценностью Алексей Иванович дорожил еще как. Из шестилетней фронтовой эпопеи хирурга в моем блокноте значились всего несколько строк. Был ведущим хирургом в военных госпиталях. Награжден орденом Красной Звезды. Возвратился домой в звании майора.

Деталь, которая одна заменит целую дюжину фактов, снова подсказала все та же Елена Ивановна Анфилатова. С войны Алексей Иванович вернулся совсем беззубый. Все "съели" цинга и голод. После передовой он несколько лет оперировал в госпиталях далекого от прифронтовой полосы Череповца. Но лиха здесь хлебнул поболее, чем на войне. В обувке из забинтованных калош деревенели ноги. От хронического недоедания и недосыпания кружилась голова. А война, даже после окончания, все поставляла и поставляла работу. Оперировать приходилось не только своих, но, бывало, и раненых немцев. Им, в отличие от наших солдат, почему-то полагался усиленный паек. Эта пропагандистская увертка еще долго отзывалась в хирурге непониманием, негодованием.

После госпиталя Алексей Иванович выдержал уже целый шквал предложений: поехать, возглавить, обдумать. Было и еще одно искушение - засесть за диссертацию о лечении огнестрельных ран. Но стоило заныть памятному рубцу на теле, как все приглашения тут же пошли прахом.

Сорокатрехлетний хирург вновь шагнул за знакомую дверцу с табличкой "Отделение общей хирургии". Принялся приближать свою детскую мечту о скором и чудесном исцелении.

Уже через несколько лет Мишарина знала вся республика. Его диагноз всегда настолько точен, словно он обладал сверхмощным зрением, способным высветить все внутренности. Прописные истины в его устах оборачивались совершенно новыми, невидимыми до сих пор гранями. На счету Алексея Ивановича были сотни операций от простейшего аппендицита до прободной язвы, на желудке, желчном пузыре. Да разве все перечислишь. На человеческом теле не осталось места, которого бы не касались исцеляющие, животворящие руки хирурга. А он старался заглянуть еще глубже, чтобы за толщей тканей распознать, вынуть, выбросить прочь спрятавшуюся боль.

Один из последних учеников Алексея Ивановича, нейрохирург Владимир Алексеевич Веселов, вспомнил, как Мишарин своих молодых коллег как-то подвел к окну. За стеклами операционной шумел лес. Мишарин тут же мысленно вырубил его и застроил окрестности больницы новыми корпусами. "Здесь будет отделение нейрохирургии, а там встанут другие специализированные отделения", - вслух рассуждал он. Но уже через минуту-другую сорвался с места, чтобы ускорить, убыстрить и эту мечту.

Слушая рассказы коллег, родных Алексея Ивановича, воображение рисует такую картину: над просторами нашего северного края широко, светло и торжественно торопится-шествует госпожа Слава.

На некотором отдалении от нее идет ее хозяин, сам Алексей Иванович. За ним следом, поотстав друг от друга, несутся звания, грамоты, ордена. А замыкает шествие бегущая во весь опор маленькая звездочка героя.

Звание Героя Труда и впрямь еле догнало Алексея Ивановича - удостоился он высокого звания лишь за год до выхода на пенсию. Если бы даже он получил его раньше, абсолютно ничего в его жизни оно бы не изменило. Он желал, жаждал, хотел и мог только одного - работать. Героем же среди своих земляков он прослыл задолго до официального увековечения. А на своем Висервоже стал второй, после загадочного Тювэ, легендарной личностью.

Снова я перед дверью старого больничного корпуса. Не успевает она захлопнуться за мной, как откуда ни возьмись голос в ушах. Валентина Владимировна Полещикова, старейший врач республиканской больницы: "На всю жизнь остались жить слова Алексея Ивановича - и одев белый халат, ты себе уже не принадлежишь". На экскурсии по этажу на этот раз меня сопровождают заповеди знаменитого хирурга.

Лестница. "Правда у хирурга в ногах", - любил повторять Алексей Иванович, десятки раз в день промчавшись наперегонки со ступеньками.

Коридор. За освещенными настольными лампами столами сидят постовые медсестры. В бытность Алексея Ивановича за ними сидели и врачи, и сам именитый хирург. Долгое время здесь не было ни отдельного кабинета для заведующего отделением, ни ординаторской. "А зачем они нужны?" - искренне удивляется Мишарин. И грубовато добавлял: "Ни к чему хирургу седалищные бугры развивать".

Теперь за одной из дверей расположилась ординаторская. Когда-то и Алексей Иванович обзавелся здесь небольшим кабинетом. Некоторые его коллеги недоумевали: стоило ли сюда вселяться, если в соседних палатах с утра до вечера гомонят дети. "А я специально так сделал, чтобы почаще ребятишек навещать", - был ответ.

Палата. Кроме детей хирург особо благоволил к старикам. Шутил с ними, балагурил. Коллеги же, особенно молодые, утренних обходов с Алексеем Ивановичем не на шутку побаивались. Если даже один вопрос главного оставался без ответа, то гнев его, казалось, не знал границ. Но проходило немного времени, и вот уже Мишарин шел к расстроенному врачу с повинной. Его тут же прощали: ведь он был прав.

Операционная. Перед каждой серьезной плановой операцией Алексей Иванович устраивал себе беспощадный экзамен. Все ночи напролет просиживал над конспектами и книгами из обширнейшей домашней библиотеки. И так из года в год, до самой последней, сделанной им, операции.

Из одной двери вышла санитарка со шваброй в руке. И мне тут же припомнилось, как Алексей Иванович санитаркам своего отделения придумывал смешные прозвища. Многие из них стали позже помощницами хирурга - операционными сестрами.

Все обошла. Пора уходить. Уже когда одевалась, вспомнила еще одну заповедь хирурга. Если оперируешь не ты, а твои коллеги, все равно не торопись покидать больницу. Задержись, поболей за них, поставь себя на место больного, посочувствуй ему, раздели радость с его близкими. Оставайся человеком.

Алексея Ивановича Мишарина сразил едва ли не самый страшный для хирурга недуг - он ослеп. С женой Александрой Ефимовной около пяти лет они прожили в Пятигорске. Но целительные воды не принесли облегчения. По дороге в Сыктывкар он сильно занемог. Спас Мишарина его любимый ученик, тоже хирург Модест Николаевич Тебеньков, который жил в Калинине. Только приехал Алексей Иванович домой - как новая беда: скончался самый верный и преданный друг - жена. Спустя год родная земля приняла и его самого.

В августе этого года исполнится ровно двадцать лет с того дня. Но ни кирпичики лет, ни стены десятилетий не в силах разрушить невидимые, но самые прочные в этом мире мосты, переброшенные от человека к человеку, от сердца к сердцу. Об этом же говорит и запечатлевшаяся в глазах картина - ясный след на глубоком снегу, который ведет к Алексею Ивановичу Мишарину.



А. Сивкова,
журналист